Неточные совпадения
Смеркалось; на столе, блистая,
Шипел вечерний самовар,
Китайский чайник нагревая;
Под ним клубился легкий пар.
Разлитый Ольгиной рукою,
По чашкам темною струею
Уже душистый чай бежал,
И сливки мальчик подавал;
Татьяна пред окном стояла,
На
стекла хладные дыша,
Задумавшись,
моя душа,
Прелестным пальчиком писала
На отуманенном
стеклеЗаветный вензель О да Е.
И сколь навычное потребно зренье,
Чтоб различить тебя, при малом отдаленьи,
Или с простым
стеклом, иль с каплею воды,
Когда в них луч иль
мой, иль солнечный играет!
— Как, ты и это помнишь, Андрей? Как же! Я мечтал с ними, нашептывал надежды на будущее, развивал планы, мысли и… чувства тоже, тихонько от тебя, чтоб ты на смех не поднял. Там все это и умерло, больше не повторялось никогда! Да и куда делось все — отчего погасло? Непостижимо! Ведь ни бурь, ни потрясений не было у меня; не терял я ничего; никакое ярмо не тяготит
моей совести: она чиста, как
стекло; никакой удар не убил во мне самолюбия, а так, Бог знает отчего, все пропадает!
Опека наложена по завещанию отца, за расточительность, опекун — крестный его отец Логинов, фабрикант
стекла, человек — старый, больной, — фактически опека в
моих руках.
Дождь вдруг перестал
мыть окно, в небо золотым мячом выкатилась луна; огни станций и фабрик стали скромнее, побледнели,
стекло окна казалось обрызганным каплями ртути. По земле скользили избы деревень, точно барки по реке.
—
Мой бог! Там
стекло есть! О, Рихард, там ваза…
Но
стекло ни завтра, ни послезавтра, ни во вторичный
мой приезд в Капштат вставлено не было, да и теперь, я уверен, так же точно, как и прежде, в него дует ветер и хлещет дождь, а в хорошую погоду летают комары.
Как теперь помню — покойная старуха, мать
моя, была еще жива, — как в долгий зимний вечер, когда на дворе трещал мороз и замуровывал наглухо узенькое
стекло нашей хаты, сидела она перед гребнем, выводя рукою длинную нитку, колыша ногою люльку и напевая песню, которая как будто теперь слышится мне.
— Боже
мой! Батюшки!!! они!! они!! — кричит Любочка, прильнув к
стеклу.
В саду дела
мои пошли хорошо: я выполол, вырубил косарем бурьян, обложил яму по краям, где земля оползла, обломками кирпичей, устроил из них широкое сиденье, — на нем можно было даже лежать. Набрал много цветных
стекол и осколков посуды, вмазал их глиной в щели между кирпичами, — когда в яму смотрело солнце, всё это радужно разгоралось, как в церкви.
— Этот листок, в золотой рамке, под
стеклом, всю жизнь провисел у сестры
моей в гостиной, на самом видном месте, до самой смерти ее — умерла в родах; где он теперь — не знаю… но… ах, боже
мой! Уже два часа! Как задержал я вас, князь! Это непростительно.
Молния блистала почти беспрерывно, и от раскатов грома дрожали и звенели
стекла в окнах
моей комнаты.
Отец был человек глубоко религиозный, но совершенно не суеверный, и его трезвые, иногда юмористические объяснения страшных рассказов в значительной степени рассеивали наши кошмары и страхи. Но на этот раз во время рассказа о сыне и жуке каждое слово Скальского, проникнутое глубоким убеждением, падало в
мое сознание. И мне казалось, что кто-то бьется и стучит за
стеклом нашего окна…
Я вскочил и подбежал к окну. По
стеклам струились дождевые капли, мелкий дождь с туманом заволакивал пустырь, дальние дома едва виднелись неопределенной полосой, и весь свет казался затянутым этой густой слякотной мглою, в которую погрузился
мой взрослый друг… Навсегда!
— Друг, руку твою! Институтка. Люблю в тебе я прошлое страданье и юность улетевшую
мою. Сейчас Осадчий такую вечную память вывел, что
стекла задребезжали. Ромашевич, люблю я, братец, тебя! Дай я тебя поцелую, по-настоящему, по-русски, в самые губы!
Для помощи во всем этом, разумеется, призвана была и m-lle Прыхина, которая сейчас же принялась помогать самым энергическим образом и так расходилась при этом случае, что для украшения бала перечистила даже все образа в доме Захаревских, и, уча горничных, как надо
мыть только что выставленные окна, она сама вскочила на подоконник и начала протирать
стекла и так при этом далеко выставилась на улицу, что один проходящий мужик даже заметил ей...
— Ну, теперь, мол, верно, что ты не вор, — а кто он такой — опять позабыл, но только уже не помню, как про то и спросить, а занят тем, что чувствую, что уже он совсем в меня сквозь затылок точно внутрь влез и через
мои глаза на свет смотрит, а
мои глаза ему только словно как
стекла.
Те ему не верят и смеются, а он сказывает, как он жил, и в каретах ездил, и из публичного сада всех штатских господ вон прогонял, и один раз к губернаторше голый приехал, «а ныне, — говорит, — я за свои своеволия проклят и вся
моя натура окаменела, и я ее должен постоянно размачивать, а потому подай мне водки! — я за нее денег платить не имею, но зато со
стеклом съем».
«Не родилась та рука заколдованная
Ни в боярском роду, ни в купеческом;
Аргамак
мой степной ходит весело;
Как
стекло горит сабля вострая,
А на праздничный день твоей милостью
Мы не хуже другого нарядимся...
Этот человек знал простой смысл всех мудрых слов, у него были ключи ко всем тайнам. Поправив очки двумя пальцами, он пристально смотрел сквозь толстые
стекла в глаза мне и говорил, словно мелкие гвозди вбивая в
мой лоб.
Однажды он меня страшно удивил: подошел ко мне, ласково улыбаясь, но вдруг сбил с меня шапку и схватил за волосы. Мы стали драться, с галереи он втолкнул меня в лавку и все старался повалить на большие киоты, стоявшие на полу, — если бы это удалось ему, я перебил бы
стекла, поломал резьбу и, вероятно, поцарапал бы дорогие иконы. Он был очень слаб, и мне удалось одолеть его, но тогда, к великому изумлению
моему, бородатый мужчина горько заплакал, сидя на полу и вытирая разбитый нос.
Тут я расхохотался до того, что, боясь свалиться с ног, повис на ручке двери, дверь отворилась, я угодил головой в
стекло и вышиб его. Приказчик топал на меня ногами, хозяин стучал по голове
моей тяжелым золотым перстнем, Саша пытался трепать
мои уши, а вечером, когда мы шли домой, строго внушал мне...
— Фу, боже
мой, что делает этот дурак, является в город таким полосатым шутом? — воскликнула с негодованием Глафира и, опустив переднее
стекло экипажа, дернула Жозефа за руку и спросила его по-французски: на что это он делает?
Шагая в ногу, как солдаты, мы обогнули в молчании несколько углов и вышли на площадь. Филатр пригласил зайти в кафе. Это было так странно для
моего состояния, что я согласился. Мы заняли стол у эстрады и потребовали вина. На эстраде сменялись певицы и танцовщицы. Филатр стал снова развивать тему о трещине на
стекле, затем перешел к случаю с натуралистом Вайторном, который, сидя в саду, услышал разговор пчел. Я слушал довольно внимательно.
Ко мне в кабинет вошел сотрудник и прервал нашу беседу. Заметив, что я занят и взволнован, этот сотрудник повертелся около
моего стола, с любопытством поглядел на Камышева и вышел. По уходе его Камышев отошел к окну и стал дышать на
стекло.
Девушка в красном подошла к
моему окну, и в это самое время нас осветило на мгновение белым сиянием… Раздался наверху треск, и мне показалось, что что-то большое, тяжелое сорвалось на небе с места и с грохотом покатилось на землю… Оконные
стекла и рюмки, стоявшие перед графом, содрогнулись и издали свой стеклянный звук… Удар был сильный…
В комнате я один, на столе пустая посуда, а из окна дует холодом и сыплет снег. Окно было разбито,
стекла валялись на полу. Дворник стучал по раме, забивая окно доской. Оказалось, что свинья, случайно выпущенная из хлева извозчиком, выдавила боком
мое окно.
«Точно глаза чудовища», — подсказало мне
мое встревоженное воображение, когда при свете тускло горевших газовых рожков я увидела выступившие светлыми полосками дверные
стекла.
На этот раз, впрочем, сонная фантазия не представила мне никаких преувеличений. Перед умственным взором
моим действительно стояла
моя собственная усадьба, с потемневшими от дождя стенами, с составленными из кусочков
стекла окнами, с проржавевшею крышей, с завалившеюся оранжереей, с занесенными снегом в саду дорожками, одним словом, со всеми признаками несомненной опальности, в которую ввергла ее так называемая"катастрофа".
Здесь были упомянуты: разбитая чашка с голубой надписью «Дорогому мужу от верной жены»; утопленное дубовое ведро, которое я же сам по требованию шкипера украл на палубе «Западного зерна»; украденный кем-то у меня желтый резиновый плащ, раздавленный
моей ногой мундштук шкипера и разбитое — все мной —
стекло каюты.
Она закусила нижнюю губу и, слегка нагнувшись, начала царапать ногтем ледяные узоры, наросшие на
стекле. Я поспешно вышел в другую комнату и, услав
моего слугу, немедленно вернулся и зажег другую свечку. Я хорошенько не знал, зачем я все это делал… очень уж я был смущен.
— Я вспомнил поразившую меня длинную галерею в гостинице Разборова, с разноцветными
стеклами, с нарисованным на задней стенке медведем, стоящим на задних лапах под грандиозной пальмой… Кроме того, и место, где нашли меня и
мою мать на трактовой дороге, всего в полутораста верстах от К.
Платонов. Сокровище ты
мое! Маленькая, глупенькая бабеночка! Не женой тебя иметь, а на столе под
стеклом тебя держать нужно! И как это мы ухитрились с тобой Николку породить на свет божий? Не Николок рождать, а солдатиков из теста лепить тебе впору, половина ты
моя!
Случалось, что в то время, когда я думал совсем о другом и даже когда был сильно занят ученьем, — вдруг какой-нибудь звук голоса, вероятно, похожий на слышанный мною прежде, полоса солнечного света на окне или стене, точно так освещавшая некогда знакомые, дорогие мне предметы, муха, жужжавшая и бившаяся на
стекле окошка, на что я часто засматривался в ребячестве, — мгновенно и на одно мгновение, неуловимо для сознания, вызывали забытое прошедшее и потрясали
мои напряженные нервы.
Я был также взволнован: во все дни
Моего вочеловечения Я впервые слышал такую бурю, и она подняла во Мне все былые страхи: почти с ужасом ребенка Я старался избегать глазами окон, за которыми стояла тьма. «Почему она не идет сюда? — думал Я. — Разве
стекло может ее удержать, если она захочет ворваться?..»
Я помню только, что при переправе через какую-то реку
моя карета и множество других остановились на одном берегу, а на другом дрались; вдруг позади нас началась стрельба, поднялся ужасный крик и вой; что-то поминутно свистело в воздухе;
стекла моей кареты разлетелись вдребезги, и лошади попадали.
— Ступай, спи! Ах ты, боже
мой! — восклицала она, брезгливо отталкивая его. Он уходил от неё в прихожую, где спал, и всё более отдалялся внутренно, понемногу теряя своё бесформенное, тёпленькое чувство к ней. Лёжа в постели, налитый обидой и острым, неприятным возбуждением, слышал, как Раиса густым, воркующим голосом пела задумчивую песню, всегда одну, и — звенит
стекло бутылки, стукаясь о рюмку…
То, что экипаж
мой опрокидывается в дороге, флакончики летят из кармана; опрокидываясь сам, я попадаю виском на один из флакончиков, раздавливаю его, осколок
стекла врезывается в
мой висок, и я умираю.
Моя неосторожность и запальчивость сегодня погубили все дело. Следовало быть мягче; я же вывел этого мягкосердечного человека из себя. Он схватил какое-то копье и воткнул его в пол, так что
стекла задрожали, и я, видя, что он раздражен до последней степени, должен был уйти.
Силан. Что нюхать, что нюхать, братец ты
мой? Стар стал, ничего не действует; не доходит. Ежели ты мне, — так
стекла клади больше, — чтоб он бодрил… встряхивал, — а это что! Нет, ты мне, чтоб куражил, до мозгов доходил.
И еще в одном отношении я часто испытываю неловкость в разговоре с нею: Наташа знает, что я мог остаться при университете, имел возможность хорошо устроиться, — и вместо этого пошел в земские врачи. Она расспрашивает меня о
моей деятельности, об отношениях к мужикам, усматривая во всем этом глубокую идейную подкладку, в разговоре ее проскальзывают слова «долг народу», «дело», «идея». Мне же эти слова режут ухо, как визг
стекла под острым шилом.
На селе известно стало, что я с тестем не в ладу живу, стал народ поласковее глядеть на меня. Сам же я от радостей
моих мягче стал, да и Ольга добра сердцем была — захотелось мне расплатиться с мужиками по возможности. Начал я маленько мирволить им: тому поможешь, этого прикроешь. А в деревне — как за
стеклом, каждый твой взмах руки виден всем. Злится Титов...
Наемная карета отвезла нас в большую мрачную гостиницу. Я видела, сквозь
стекла ее, шумные улицы, громадные дома и беспрерывно снующую толпу, но
мои мысли были далеко-далеко, под синим небом
моей родной Украины, в фруктовом садике, подле мамочки, Васи, няни…
И он поспешно входит в тот покой,
Где часто с Тирзой пламенные ночи
Он проводил… Всё полно тишиной
И сумраком волшебным; прямо в очи
Недвижно смотрит месяц золотой
И на
стекле в узоры ледяные
Кидает искры, блески огневые,
И голубым сиянием стена
Игриво и светло озарена.
И он (не месяц, но
мой Сашка) слышит,
В углу на ложе кто-то слабо дышит.
В доме
моем я хожу осторожно, ровно на полу везде битое
стекло насыпано…
Лаптев выбежал и через несколько минут забарабанил пальцами по
стеклам моего окна и закричал...
— О, ха! ха!.. — разразился о. Андроник таким смехом, что
стекла в окнах зазвенели. —
Моей хине медаль… О, ха! ха! ха!.. Как чиновнику… Ха! ха!.. У Егорки диплом, и у хины диплом; у Егорки медали нет, а у хины медаль… О, ха! ха!.. Сморил ты меня, старика, Епинет Петрович… Асклипиодот: курице — медаль… ммеда-ааль… а?
[Я и
мой товарищ по гимназии, нынче известный русский математик К. Д. Краевич, знавали этого антика в конце сороковых годов, когда мы были в третьем классе Орловской гимназии и жили вместе в доме Лосевых, «Антон-астроном» (тогда уже престарелый) действительно имел кое-какие понятия о небесных светилах и о законах вращения, но главное, что было интересно: он сам приготовил для своих труб
стекла, отшлифовывая их песком и камнем из донышек толстых хрустальных стаканов, и через них он оглядывал целое небо…
Глуп я и не расторопен, только одно и умею что свою работу. Но Боже
мой, Господи! — с какою завистью, с каким отчаянием, с какой подлой жадностью смотрю я на богатых, на их дома и зеркальные
стекла, на их автомобили и кареты, на подлую роскошь их одеяния, бриллиантов, золота! И вовсе не честен я, это пустяки, я просто завидую и несчастен от того, что сам не умею так устроиться, как они. Раз все грабят, то почему я должен умирать с голоду во имя какой-то честности, над которою не смеется только ленивый!
С этими мыслями я вернулся в свою юрту, но не успел еще раздеться, как
моя собака беспокойно залаяла и кинулась к окну. Чья-то рука снаружи смела со
стекла налипший снег, и в окне показалось усатое лицо одного из
моих соседей, ссыльного поляка Козловского.